Санкт-Петербург 1845 год
8 мая 20:35

            По Адмиралтейскому проспекту, погруженному в приятную весеннюю ночь, неторопливо шел молодой человек 32 лет. Его ярко рыжие волосы, в слабом свете фонарей, напоминали языки пламени, а элегантный белый костюм, в сочетании с волосами, заметно выделялся на фоне утопающего во тьме города. Он направлялся к знаменитому на весь Петербург дому Лобанова-Ростовского, а вернее, к соседнему, в двух домах от него, неприглядному, трехэтажному зданию. То был доходный дом четы Скупихиных.
            История этого места весьма занятна. Построен он был еще за долго до дома флигель-адъютанта, но сразу заимел дурную славу. Местные старожилы поговаривали, что владелица-Епистракия Скупихина сдавала в этом доме и сдает до сих пор квартиры в наем за баснословные цены. Самая маленькая, грязная каморка у нее стоила под 500 рублей в год. Но в дополнение к столь грабежной цене прилагались, зачастую разного рода паразиты, сыплющаяся побелка и тиранство от самой хозяйки. Не проходило и дня без того, чтобы эта карга не пробовала совать свой длинный нос в чужую жизнь. В ее жизни имели ценность лишь две вещи: сплетни и деньги.
            Если бы не постройка дома князя Лобанова-Ростовского по соседству, то так бы и мучились бы люди. Да вот только после потери потенциальных плательщиков характер ее изменился еще в более худшую сторону. Хоть цены на жилье она и понизила, но стоило кому-то в доме лишний раз скрипнуть половицей, как эта маленькая, седовласая старушка стремительно прибегала и махая клюкой изливала на несчастного целый омут претензий и проклятий, предварительно заставляя выплачивать ей штраф за нарушение покоя жильцов. Если же потерпевший пытался ей перечить, то Епистракия незамедлительно звала своего мужа-полицейского Феофана Скупихина. Вдвоем они представляли забавное зрелище: низкорослая кошелка, лет этак 70, с длинным, ведьминым носом, на котором красовалось вечное пенсе, большими глазищами, одетая в старое платье, из-под рукавов которого торчали скрюченные ручки, сжимающие пожранную термитами клюку, да жирный хряк, лет 65, в засаленном мундире, покрытом заплатками. На его напоминающей бурдюк голове красовалась блестящая лысина, маленькие (из-за щек) хитрые глазки и среднего размера шнобель. Этого хлебом можно не кормить, ибо откусит вместе с рукой, да еще и деньги все заберет, а то и дубинкой разок ударит. И пока он будет качать права несчастному жильцу, его жена успеет перерыть всю вашу комнату, залезть во все щели и насочинять про вас всяких сплетен, если конечно не найдет чего-то, что ей покажется незаконным и подозрительным. В случае, если ничего «незаконного» найдено не было, то она еще и со злости может подкинуть несчастному под кровать какой-нибудь элемент женского туалета, о чем непременно уведомит мужа, ибо на приглашение в этот дом женщины, если она незамужняя, накладывалось строгое табу, грозившее моментальным выселением, с выплачиванием годовой квартплаты наперед, а в случаи ее отсутствия-изъятием имущества. 
            И если бы не открытие по соседству нового дома, то мучились бы приезжие да местные еще ой как долго. Увы, но после нескольких лет, по царскому указу, то здание было закрыто на вечный ремонт в пользу открытия там нового военного ведомства. Так что пришлось бедным людям вновь терпеть этих злыдней и мириться с их тиранией, ибо поблизости более негде было снять квартиры для проживания, в которых отчаянно многие нуждались.
            Одним из жильцов этого дома и являлся наш Сергей Разуменский, о чем он сильно сожалел.
            Проходя мимо будущего военного ведомства, он остановился посмотреть на знаменитых львов из белого каррарского мрамора. На вечных стражей этого печального ныне места. Глядя на их «недвижимую игру» с каменными мячами, Сергею вспомнилась старая новость, времен наводнения 24 года, когда после потопа с этих львов сняли несчастного Евгения (не путать с нашим Онегиным). По слухам, судьба парня не пощадила. Потоп унес жизни его возлюбленной и ее семьи, после чего тот помешался умом от лицезрения руин дома его невесты. Вроде как его даже нашли покойным спустя год после трагедии, да и то не факт, что это был он. Какой-то бродяга, без разума и имени. Град этот построен лишь полтора века, а жизней унес, что и не сосчитать. Кого вода поглотила, кого огонь, а кого безумием накрыло. Многих мор и нищета поела, да всем то городам не ново. И чего только здесь еще не происходило? То ненастье какое смертоносное случиться, то война заденет, то бедняк-студент старуху-процентщицу зарубит, то восстание какое. Что ни день, то событие! А эти львы как стояли, так и будут еще стоять. Стоять и видеть, как меняется мир, город, люди, но не человеческие души.
            Отведя свой взгляд от мраморных истуканов и тяжело вздохнув, он неторопливо направился к «скупому дому», как прозвали его местные.
            Войдя во внутрь, он очутился в уже ставшим привычным помещении среднего размера. Во всем доме, во всех помещениях, были старые, слегка заплесневелые, желтые обои, режущие глаз при зажженном свете ламп, которые в этой комнате не горели разве что утром. По правую стену находились три деревянные, как и все в доме, двери жильцов среднего достатка и небольшая ванная (которой все равно никто не пользовался из-за ее ужасного состояния и расположенной в паре домов общественной умывальни, с грошовой ценой). У левой же стены располагалась главная гордость хозяйки дома-старая (как и она сама) гнилая лестница, со скрипучими ступеньками. Каждый раз, когда кто-то вставал на одну из рассохшихся ступенек, раздавался резкий скрипящий звук и рядом моментально оказывалась Епистракия, махающая своей клюкой и орущая громче, чем скрипнула доска, на несчастного человека, попутно требуя с него штраф и угрожая выселением. К счастью те, кто давно живет здесь, уже успели заучить, какие ступеньки издают звук и благополучно перешагивают их. В углу, у окна возле входной двери стояли старые часы, единственное в доме, что издавало шум и не платило ни копейки за это.
            На втором этаже находились еще пять комнат-коморок, одна из которых служила обеденным помещением для самих Скупихиных, последние две совмещенные комнаты- их спальней. На третий этаж вела еще одна, к счастью, не скрипящая лестница. Последний этаж располагал в себе еще 4 комнатки, жить в которых во время дождя становилось невозможно из-за протекающей крыши и сквозняка. И как бы Сергей (как раз живущий на третьем этаже) не пытался утеплить все окна и заделать щели, все было без толку.
            Аккуратно поднявшись на третий этаж и не нарвавшись на «вредного Наполеона», он тихо зашел в свою комнатку и запер дверь. Из убранства в ней были лишь кровать, с двумя теплыми одеялами, шкаф для одежды и вещей, без одной двери, письменный стол, стул и парочка тазиков в углу на случай дождя.
            Сев за стол и зажгя лампу Сергей принялся писать. Его работой было чтение лекций в Императорском университете на различные темы, за что ему была плата 17 рублей за лекцию (дополнительные семь были ему надбавкой, как бывшему ученику). Вторая же его работа заключалась в написании бульварных книжек, да рассказов в различные журналы и газеты, за которые он получал от 20 рублей (за коротенький романчик, на манер французского), до 107 (за серьезную работу, но и то редко). И такого заработка ему хватало на оплату комнаты, еды, одежды, а иногда оставался и небольшой остаток.
            Спустя несколько часов работы над очередной лекцией по теме: «История древнего Рима», когда часы на первом этаже пробили полночь, он наконец отложил уже приевшиеся ему листы бумаги и переодевшись лег спасть, гася свет в лампе и вновь погружаясь в одни и те же кошмарные сны. Сны о Сенатской площади, о его брате, с поднятой вверх рукой, что-то кричащем в сторону царских офицеров. Сны о выстрелах ружей, об искаженном болью лице его брата, медленно оседающего на землю и истекающего кровью, о кровавом хрипе из его рта и глазах, медленно стекленеющих. Эти кошмары предстают перед его глазами с двенадцати лет, со дня восстания декабристов, среди которых был его старший брат, который пришел поддержать в тот день своих товарищей и пал замертво от предупредительных выстрелов…