Санкт-Петербург 1845 год
18 июня

Дорога- как много в этом слове! А русская дорога? Это нечто! Многое о ней можно сказать, многое поведать. Но сегодня речь не о ней, а родственнице ее молодой- железной.
         Отец ей-Франц Герстнер, что строил дороги сначала у себя в Австрии, а затем уже у нас решил монополию организовать. Но, наверное, впервые в России, монополии построить ему не позволили, дав отказ, но работы уже пошли. Проложить пути решили от Петербурга до Царского села, а затем и до Павловска. Конечно, это была далеко не первая дорога в России, но все те чугунные, частные, на конной тяге, заводские- это скорее седьмая вода на киселе, отличное от того, что строил австриец.
         Много было вложено сил в этот проект, много денег наворовано на зарубежных материалах и поездах европейских. И немало народа полегло под эти колеи, словно под могильные плиты, которые они сами для себя и клали днями и ночами. А кто погибал?  Вельможи и чиновники в богатых платьях или министры с инженерами в теплых штабах и министерствах, для которых важен лишь результат да звон монет в карманах? Нет. Это люд простой, обычные крестьяне, проложившие своими костями пути в будущее страны и мерзшие насмерть за три рубля, которые могли быть и не выплачены.
         И вот на торжественное открытие дороги 11 октября 1837 года прибыли Николай и его свита. Все при параде, в орденах, в ежовых рукавицах. В два часа тридцать минут по полудни пассажиры заполнили все восемь вагонов будущего «Проворного», Герстнер торжественно подал сигнал, запустил движение локомотива и через пол часа, под громкие аплодисменты и громогласное «Ура!» новая игрушка царя прибыла на станцию в Царское село.
         В это же время, в 1835 году началась история еще и Варшаво-Венской дороги 308 верст.  Для ее строительства, как и для Царской, было создано акционерное общество, которое обанкротилось уже к 1842 году и финансирование шло из казны. Изначально ее хотели запустить на лошадиной силе, но на примере Царской пустили все же паровозы.
         14 июня 1845 года открыли движение поездов до Гродзиск-Мазовецкого и вот что я вам скажу- если вы хоть раз сели в русский поезд, то во второй раз вы в него уже не сядете. Представьте обычную карету, поставленную на рельсы, но более удлиненную из-за увеличения базы и так их несколько в ряд. Эти кареты соединены друг с другом по торцовым стенкам и образовали купе, но без изменения боковых дверей, с большими окнами в них, окон поменьше спереди и сзади дверей. Из-за стенок, разделяющих купе, кондуктор вынужден перемещаться снаружи с помощью ряда железных ручек и проходящей вдоль всего состава подножки. У таких вагонов-карет отсутствует сквозной коридор, тамбуры, туалеты, умывальники и печи. Двери открывались наружу и зимой пассажирам приходилось тяжко. Спать негде, хочешь в туалет- выйди из отсека и, держась за железные поручни, карабкайся по мостикам вдоль внешней стены до багажного вагона, где еще не факт, что был туалет. А если же даме приспичит, то извольте потерпеть до станции.
         В таких условиях пассажиры могли, не мешая друг другу, заполнять и покидать вагоны. Мест в вагоне хватало, хоть и редко. Посещать вагон-ресторан и туалет, при их наличии, во время движения состава было трудно и сделать это безопасно можно только во время длинных остановок на станциях. И это, еще не говоря о несчастном персонале этого чуда инженерной мысли, которому приходилось каждодневно рисковать собой. Думаю, о количестве смертей и несчастных случаях можно и не говорить, как и о преступниках, обворовывающих пассажиров.
         Такие вагоны- прямое следствие царской прихоти, нежелания изменений и коррупции. Но даже не взирая на все риски и неудобства подобного рода транспорта он продолжает быть популярным и востребованным способом передвижения и многие зарубежные гости, и простые люди, если и тем и другим хватало денег, не упускали возможности хотя бы раз прокатиться.
         И вот, 18 июня 1845 года ровно в три часа с вокзала в городе Павловск готовился к отправке с очередной железнодорожной состав.
         Вокзал этот был предложен в свое время Францем фон Герстнером и построен Штакенштейдером в 1838 году. Это конечная станция на маршруте Петербург-Царскосельское село является прекрасным местом для столичных и местных жителей, «пристанищем и удовольствием для публики»- как говорил сам Герстнер. Двери этого места всегда открыты и готовы предоставить посетителям игры, танцы, отдых на свежем воздухе и роскошную столовую с концертным залом. Лишь зимой вокзал закрывается и выполняет роль обычной станции. Только в отдельных случаях в нем проходят зимой увеселительные мероприятия, вроде выступлений симфонического концерта, цыганских представлений и балов. После пожара годичной давности часть вокзала была закрыта на реставрацию и уже в том же году он снова радовал гостей своим видом.
         Всего час назад в нем завершилось «разминочное» выступление труппы европейских артистов, которые держат свой путь в столицу и гастролируют от города к городу, готовясь к выступлению перед царем.
         Стоя на перроне, один из участников труппы лениво наблюдал за приготовлениями паровоза к отправке и смотрел за толпой из пассажиров и работников состава.
         Вот мимо него прошла молодая семейная пара: судя по красивому дорогому платью женщины и строгому элегантному сюртуку мужчины наблюдатель предположил, что месье-чиновник, а молодая мадам- удачно вышедшая замуж особа, по всей видимости, в бывшем гувернантка. А вот на скамье ожидания возле стены сидит уездный лекарь- средних лет немец, скорее всего, принявший в свое время российское подданство. Насколько было известно члену труппы сейчас иностранцев в доктора не брали из-за нехватки отечественных. Очень, скажу я вам, тяжелая работа и судьба у тех, кто решил спасать чужие жизни.
         Вынужденные мотаться днем и ночью по губерниям, селам и уездам, в жар и хлад, имея на руках лишь старенький саквояж- аптечку, с далеко не самыми хорошими и нужными препаратами, да старое пальто, хоть как-то спасающее от холода. Уездный лекарь-это вам и терапевт, оператор (почти хирург), ветеринар, эксперт судебной медицины, акушер и много кто еще-как повезет. Хоть повивальной бабкой-смертоведкой, как их кличут в Европе. Обычно ездят лекари на повозках или санях, но когда таковых нет им приходится добираться до больного своими силами. Но иногда, в особо тяжелых случаях, за ними да присылают хотя бы лошадь. А затем, как в сказках: отважный рыцарь, преодолевая препятствия на своем пути, спешит к страждущему, оказывает всевозможную помощь, и, в случае чудесного исцеления, врача чуть ли не на руках носят, кормят и поют. Если же больной скончался, то проклятия, оскорбления муки совести и злые взгляды ему обеспечены. И в обоих случаях никому нет дела до чувств самого лекаря. Через час о нем, времени, проведенном им у постели больного, о здоровье и нервах, потерянных при работе и всех выпавших в процессе невзгодах, будет забыто народом. Наградой ему будет временная благодарность, горсть монет, сплетни и косые взгляды. Не любят на Руси докторов, будто колдуны они какие-то. И этот лекарь на вид молод, а седина имеется, как и синяки под глазами и морщины на лице. Видать едет что-то в столице покупать либо на вызов очередной, чтобы поездом добраться и сойти по пути.
          У багажного вагона собрались всякие англичане, немцы, русские, да бельгийцы-прислуга паровозная. Выше всех, на подпорке, стоял машинист-как раз-таки самый главный на паровозе. У него самая сложная и опасная работа. К примеру, если топка сломалась, то именно ему лезть ее чинить. Некому более, да и в зарплате за заход на внеплановый ремонт пострадать грошом никому не хочется. Надевает потому он на себя два ватника, две пары рукавиц, кутается с ног до головы и бинтами лицо обматывает так, что лишь глаза торчат с бровями, которые все равно обгорят. Затем его ледяной водой как следует обольют и давление пара в котле снижают настолько, насколько это возможно, а за давлением и температуру в топке меньше ставят. Внутрь шуровки спускают доску и, словно Баба-Яга красного молодца, медленно на ней в печь суют машиниста и потом, через пару секунд, резко достают, когда механизм починен, одежда начинает дымиться, а сам он сознание пока не потерял. Этот-не исключение. На нем до сих пор один из тулупов, от которого слегка несло гарью, да вечный угольный налет, присущий им всем, выдает в нем машиниста. Только брови, на удивление, в порядке. Не взирая на риски их труда, у них самый высокий заработок из всех работяг и приличные премии, ведь премии только им и свойственны. Да отдыха также, как и у всех, мало.
         Рядом же с ним стояли истопник-кочегар и помощник. Не многие знают, но уголь в печь на паровозах закидывает именно помощник, а истопник-как менее опытный, помогает во всем остальном по мелочи. За хороших помощников и кочегаров даже иногда дрались, ведь ремесло их-дело крайне тонкое. Хороший уголь паровоз расходует раза в три меньше, чем плохой при одинаковых факторах, о чем наблюдатель был в свое время наслышан. Поэтому опытные помощники, что чувствуют уголь нутром, умеют на нем экономить. Их работа-искусство, так как за одну лишь экономию угля можно было получить приличную прибавку к зарплате.
         На этих двоих были стандартные робы-фартуки с кучей карманов, из которых торчали и ключи, и мелочёвка всякая-гайки, шурупы, а на поясе свисали масленки всех цветов, форм и размеров, и все с разным содержимым. Паровоз-машина прожорливая, вредная и масло ему много надо. Многие механизмы в нем смазывали говяжьим салом-«техническим салом», олеонафтом-нефтяной смазкой, мазутом и так далее. Самое трудное для смазчиков-приехать и уставшими идти за маслом на раздачу, тягая туда-сюда тяжелые емкости в любую погоду, а затем, при осмотре, еще и носить с собой горящий факел. Прямо игра с огнем!
         Судя по еле слышным обрывкам крика машиниста, он отчитывал их за свист. Петь то всем на составе разрешалось и даже поощрялось, но вот свист можно легко спутать с неисправностью в машине или за команду какую, также подаваемые свистом. Рядом, улыбаясь и почесывая шикарные усы, курил кондуктор-англичанин в черной, щеголеватой униформе и характерной бадейке. Трудно сказать сразу, был ли это обер-кондуктор, старший кондуктор, хвостовой или смазчик. А может это вообще и тормозильщик? Чем длиннее поезд, тем больше в нем тормозных осей, и тем больше кондукторов. Их работа-тянуть за веревку с колоколом и подавать сигналы машинисту, зажигать сигнальные фонари в конце вагонов и осуществлять торможение состава. Вскоре артист заметил и смазчика с его особым продолговатым чемоданом, в котором, вроде как, были всякие приблуды для ремонта, вроде осевого масла для брукс.
         Собачника-хвостового, видно не было среди всего этого столпотворения работяг. Опознать его можно по четырем фонарям, три из которых для поезда, один-для себя, по котомке с едой, желтоватой шинели, полной спичек, табака и инструментов, а на веревке, словно собаку на привязи, тащит он всегда с собой тормозной башмак. Если вдруг поезд потерял вагон или остановился, башмак он положит под колеса, дабы «добро не уехало». Фонари же были разноцветными и служили сигналами для других поездов, станций и машиниста, но какой цвет за что отвечает актер никак запомнить не мог.
         Работа кондукторов, скажу я вам, еще более неблагодарная, чем уездного лекаря. Зимой они ездят в двух тулупах, дохах, валенках, треухах, в теплых рубахах, унтах… В общем во всем, что дает хоть какое-то тепло. На станциях им нередко приходилось заниматься сцепкой-расцепкой вагонов, хуже всего, если товарных, а иногда их и вовсе использовали в качестве тягловой силы, взамен лошадей! Они были и тягачами и тормозильщиками. И это не говоря уже о сне на морозе, вследствие уставания, и всего из этого вытекающего, вплоть до летального исхода. Но даже после трехсуточного ада их отдых не был определен, ведь шел отдых не больше суток, если не меньше. Кондукторы также обязаны сами заботиться о своей явке к очередному рейсу. Наряды, естественно, на поездку заблаговременно не выдавались и в ожидании назначения те нередко просиживали в табельной свой выходной.
         Словно городничий с витыми погонами, ехидный усач наблюдал за несчастными коллегами. Скорее всего-это именно обер и ему была дана должность полноправного хозяина поезда, хоть и выполнял он роль скорее чиновника: составлял маршрут, расписание и имел при себе все бумаги на поезд. Им на паровозе то быть даже не обязательно, но тогда они теряли так свою «кормушку». Они следят за порядком в пассажирском вагоне, проверяют билеты и получают мзду с безбилетников и проводников, за которыми они тоже следят.
         Иногда даже не было ясно, кто главней: обер-кондуктор или машинист? Ну да неважно это. Все равно обер-кондукторы мало что делали и менялись с паровозами на станциях.
         Переведя взгляд от персонала, европеец продолжил наблюдать за людьми на перроне. Сначала его взгляд привлекла красивая девушка в кремовом платье, одиноко стоящая рядом с расписанием. Помимо подчеркивающего ее фигуру платья, на ее голове красовалась аккуратная, в цвет платья, шапочка, из-под которой пышными локонами спадали ярко-рыжие волосы, а ее тонкие руки сжимали небольшую сумочку. Из-за ракурса артист далеко не сразу заметил на ее пальце обручальное кольцо и стоило ему подметить эту деталь, как желание подойти и засыпать прекрасную особу комплиментами слегка поубавилось. Окончательно оно исчезло, когда к замужней леди подошел высокий и статный мужчина в зеленой солдатской шинели, лицо которого украшала густая, белая борода, белые усы и волосы, из-за которых он походил на Святого Николаса. Нежно поцеловав свою благоверную, он взял и перекинул через плечо свою котомку и направился с девушкой к выходу с вокзала, провожаемый незримым и безучастным к мужчине взглядом незримого для них наблюдателя, но с удовольствием смотрящего на удаляющийся тыл красивой мадам.
         Повернув голову в другую сторону, он увидел старуху в старой, серой душегрейке и шали из собачьей шерсти, торговавшей незатейливого вида бутербродами и пирожками практически у входа в станционный ресторан, что крайне не нравилось французу-метрдотелю, одетому, как им и полагалось, в визитку с полосатыми брюками. Все рестораны России принадлежат, в основном, иностранцам, и неудивительно, что и персонал в них преобладает зарубежный: французы, немцы, бельгийцы, англичане, даже греки. И, зная русскую моду на все заграничное, меню было под стать хозяевам- гусиная печень, трюфели и прочие сложносочиненные шедевры и национальными деликатесами прямиком из Франции, пироги и кондитерские изделия из Бельгии, фрукты, дорогие ликеры и заграничные вина из тропических стран, а самовары, пиво и фруктовые воды в этих ресторанах всегда наготове. Подобные заведения-излюбленные места всяких денди, щеглов, светских львов и львиц. Посещение фешенебельных мест является обязательным пунктом в распорядке дня таких чопорных, напущенных и слегка заносчивых снобов. Поэтому и неудивительно, что от вида «бывшей исконно русской дворянки» возможные посетители вокзального ресторана воротили нос и проходили мимо, что, соответственно, не нравилось предприимчивому французу, который пытался поскорее спровадить действующую ему на нервы и кошелек старуху, ведь близилось время открытия.
         Потеряв интерес к перепалке метрдотеля с торгашкой, артист заметил подтягивающуюся на перрон цирковую труппу, в которой он сам состоит. В толпе шли жонглеры и акробаты, певцы и музыканты, гимнасты и наездники, иллюзионисты и прочие актеры. Суммарно человек двадцать. Профессионалы своего дела. Даже без грима и одетые в обычную одежду они продолжали привлекать внимание окружающих. Вот, например, здоровяк Мамба-цирковой силач и жонглер, здоровенный негр с добрыми глазами, белоснежной улыбкой и лысой черепушкой. Душа компании и просто добрый малый, закутанный в длинный плащ, играл с двумя мальчиками, которые впервые в своей жизни видели человека с другим цветом кожи. Они совали ему в руки железные монеты и ложки, которые Мамба без всяких усилий сжимал и гнул своим здоровенным кулаком. Единственной слабостью этого здоровяка был только его язык- смесь индонезийского и английского, из-за чего его мало кто понимал, хотя сам он был умным и общительным малым.
         Рядом, любуясь играющим детиной, тихо перешептываясь и хихикая, слегка краснея, стояли две сестры-одна акробатка, другая-жонглер. Две молодые, двадцать с чем-то лет, мадмуазели с каштановыми витыми волосами, одетые в синее и желтое платья. Из Франции они или Англии актер не знал, но обоими языками владели они более чем хорошо.
         Впереди всей группы шел шпрехшталмейстер-директор цирка. Тучный, низкорослый бельгиец с длинными, густыми, рыжими волосами и усами-косичками, ставшими частью шевелюры. Крайне сложно понять, где его волосы и густые брови переходят в усы, а усы обратно в волосы. Из-под всего этого рыжего месива видно лишь большие улыбающиеся глаза, большой лоб, нос-картофелину, пухлые губы и большие розовые щеки. Одет был шталмейстер-как он сам себя иногда называл, в расстёгнутую на здоровенном пузе черную жилетку с узором из птичек и лоз винограда, и красную рубашку. Комично переваливаясь при ходьбе, он сжимал в одной руке грубую трость, а в другой сумку с документами, биллетами, парой ватрушек и фляжку с ликером. Сам по себе шпрехшталмейстер был очень добрым, чувственным и веселым человеком, лет сорока-пятидесяти, но при первой необходимости он мог быть строгим и суровым, словно отец для нашкодивших сорванцов. Для каждого в своей труппе он и был словно отец родной, либо лучшим другом, с которым можно и выпить, и душу излить, и повеселиться. Все циркачи и называли себя семьей, и все были очень близки друг-другу. И в этой семье ни у кого не было имени, скорее прозвище, заменявшее имя, и данное за счет работы или характера человека: силач-Мамба, сестры-Дея и Найта, прозванные так из-за характеров по аналогии с днем и ночью, главный-Штайл, ну и так далее. Даже ему в свое время дали прозвище-Актер. Оригинально, да? С одной стороны-банально, он ведь и так актер, а с другой-так его прозвали из-за его манеры речи-быстрой, резкой, одновременно много и малословной, со специфическим акцентом и пропажей слов, сохранявшейся на любом языке. Хотя сам Актер за собой никогда такой привычки в словоблудстве не замечал.
         Вдоволь насмотревшись на местные «красоты», он присоединился к своим знакомым и остальным пассажирам, начинавшим распределяться по вагонам сразу после свистка кондуктора. За свою долгую (аж в 44 года), полную необычных происшествий и событий жизнь, Актер многое успел повидать и ко многому привыкнуть, но устройство российского вагона и все вытекающие неудобства, о которых он был в свое время наслышан и к чему относился с легким недоверием, сравнивая с американскими и австрийскими составами, были для него все еще непривычными. Его соседями на узких и неудобных деревянных лавочках оказались несколько человек: пожилой джентльмен в старом, длинном сером сюртуке с двумя незнакомыми Актеру наградами на выцветших лентах, висящих у него на груди, и в руках сжимающий такую же выцветшую старую фуражку, молодой студент в очках и коричневом костюме с портфелем в руках, старая купчиха в изумрудного цвета жилете и красном, повязанном на голове, платке, и немец в котелке с местной газетой. Пятым на этих двух стоящих друг напротив друга скамьях был сам Актер, резонируя на фоне своих соседей своей внешностью: длинные черные волосы, темно-зеленый сюртук, ярко малиновый галстук, серая жилетка, старые туфли на ремешках, помятый кривой цилиндр в руках и маленькая, искривлённая на конце тросточка. Из всех них он был самым высоким и его ноги в серых брюках некуда было поставить в таком тесном пространстве.
         Стоило поезду тронуться с места, как по салону пошли постепенно нарастающий гомон, из примерно двадцати голосов, и торгаш, пытающийся втюхать пассажирам всякий мусор и безделушки. Желание пообщаться накрыло и окружение Актера.
         -Ишь ты, понаехало тут всяких, иноземцев-то! -недовольно сплюнула купчиха. -Вся карета-сплошная нерусь!
         -Будет Вам матушка. -добродушно сказал с улыбкой пожилой солдат. -Что они Вам сделали такого, что о них так молвите?
         -Понаехали, работу у люда честного забирают, исковеркали сущность нашу! -процедила старая, понимая, что в кои-то веки нашелся слушатель на ее бубнеж.
         -Полно Вам. Как это они коверкают то? Разве невдомек Вам, что еще при Петре то нормой было-слова необычные и одеяния ихние? Если б не они-не знали б мы ту Русь, кою щас знаем.
         -Ишь ты, как стелешь! -недовольно вскрикнула старая женщина. –Эт с чего вдруг?
         -Их слова и мода обогатили наши. Вон как щас все витиевато изъясняются, да наряжаются красиво!
         - А еще, если б не они, то не ездили бы мы сейчас не в поезде, не по дороге. –подал голос студент-Это же, вроде как, Ваш земляк создал у нас пути железные? -обратился он к немцу.
         -Jawohl, так и есть. -подтвердил немец, отложив газету.
         -Ну вот. –добродушно сказал старик-Многое из того, что есть сейчас у нас на родине, их заслуга.
         -А ты откуда такой есть, франт, умный выискался? –недовольно спросила купчиха, осознавая проигрышность своей позиции.
         -Я, мадам, станционный смотритель. Бывший правда. А еще ранее-капрал. После ранения и в силу возраста был сослан отбывать службу на почтовую станцию, где в перерывах промеж выдачей и приемом лошадей, и работой с бумагами, и приезжими, умудрялся изредка почитывать всякое. Да и по молодости читать любил.
         -Это когда Вы успевали читать на службе? –с интересом спросил студент. –У Вас же времени на себя по должности не должно быть?
         -Все так. Но мне свезло, что хутор с моей станцией редко кому нужон. И нужды потому нет, в слякоть, бурю и мороз особо носиться. Да и отпускной иногда дать могут.
         -А что lesen(читаете), если не секрет? –спросил немец.
         -Да что под руку попадется. Когда-ль стихи, когда сказки, а когда учебник иль газета будет. Я мужик простой и читаю просто. Вот недавно вычитал, в ведомостях, что хотят за товары то иностранные и отечественные тоже налог поднять на нужды государские.
         -Ишь чего удумали! Губу раскатали на деньгу простого люда. И так последний хрен с солью доедаем, а тут снова эти! –возмутилась старуха.
         -А чем Вы торгуете? –спросил у бабульки смотритель.
         -Тканями да платьями.
         -А откуда товар берете?
         -Из-за заграницы конечно! За то тряпье много можно выручить нежели за местечковое. Эти ворюги треклятые пусть на чужой кусок не разевают роток! Понапридумывали тут всяких налогов на простых людей, а сами то? Живут в хоромах, икру осетровую жрут ведрами, да воруют из нашего кармана! Как нам ограничения и налог-так нате, а для какой хари, зажравшейся из числа министров-так кукиш с маслом!
         -Тише мадам, тише. Неужто в черный дилижанс захотелось? У царя свои мордовороты везде найдутся! –шепотом произнес студент.
         Поняв, что она слишком разговорилась, купчиха резко замолчала и скукожившись начала бегать глазами, но на их разговоры никто с соседних лавочек не обращал внимания.
         -А Вы кем будете? –задал вопрос немец, обращаясь к Актеру.
         -Актер - Из Европы, - перед царем выступать.
         -И на кой ты тут такой сдался? –презрительно спросила старуха, вспомнив основную ветвь разговора.
         -Полно Вам, чего серчаете на господина артиста? Каждый зарабатывает на жизнь чем могет и где могет. -осадил старушку старый смотритель. -Из Европы значится? А откудова?
         -Да нет у меня location - домом назвать - по overworld странствую, куда ноги приведут, там и буду, - если нет, то-суда нет. Подует ветер- я за ним.
         -А где бывали? –с интересом спросил студент.
         -Да много где! Пол жизни Англия-отработка-почти каторга. В Мерике был, - на Лонгакр square - скажу-какая тишина на улицах New-York! Как по-вашему, разве не там - быть musicанты, тренькающие на духовых и струнных инструментах? Ни единого! Разве-не должны днем - puppeteer-жонглеров-фокусников или хотя бы шарманщиков? No, never! Хотя, -встречал одного-забавный малый-чертовски-утром крутил руку-вечером-до ручки! Затем- Западная Indiana! Место необычайное-прекрасное зрелище-еда-belles mademoiselles! Загляденье! Потом, или до? Обратно- В общем-Лондон andNortgemton. О, эти улочки-холод и озноб-еда-роскошь-но мрачненьковасто. А Боро-страшное, ужасное во всем Нортгемптоне-грязь, бедность-свободолюбие-анархия и безысходность-никогда туда! Потом your брат (указал на немца)-на путях-угли кидал-иногда по compartment (купе) ходил-ах, что за роскошь и уют-совсем не это! Ах, что за дамы там-еда-одежда-нега! Недолго жаль. По юбкам походить-грешок, муж застукал- кондуктор дал пинка. New Зеландия-с тридцать пятого по тридцать seven-на Веллеров-И чай и сахар и ром китобоям и даже в море бывал-наблюдая за охотой на whale and her разделывании-жуткое зрелище-не выдержал. Потом Франция-актером странствующего цирка-и вот он я. –закончил Актер свое быстрое, сбивчивое повествование, приправленное акцентом.
         На него смотрело четыре пары хлопающих глаз, и поняв, что слегка увлекся, он решил сменить тему.
         -А что это за дома вдоль всех русских рельс? -спросил Актер, созерцая из вагонного окна редкие домики с номерками и табличками на стене и с участками, размером с гектар, на небольших полянках вдоль полотна вдоль дороги с небольшими садиками и витыми оградками. Рядом с каждым домиком стояли столбики, по всей видимости, обозначающих границу околотка.
         -Это дома путевых сторожей-путейцев по-нашему. –ответил старик-смотритель. – Они следят за безопасностью движения и правят путь. При них всегда сигнальные флажки-красный и зеленый, ремонтный молоток, ключ какой и мешок с едой. –Видишь, стоит мужик в форменных сапогах, шапке меховой, да тулупе? - спросил рассказчик, указывая на мужчину с сумкой, идущего в противоположное движение поезду сторону. –Это и есть путеец. Щас лето, а зимой они обычно в валенках и более тепло одеты. Такие должны знать каждую шпалу на своем участке, протяженностью семь километров. Чем лучше знает и работает-тем меньше бед на дорогах. Путейцы-люди с особой чуйкой. Без интуиции им никак. За каждую их ошибку-цена людские жизни.
         Живут же они как простые крестьяне, но лучше-с паспортами, зарплатами, формой бесплатной, с казенными дровами и жильем, единые для всех для них льготы и без ограничений покоса. Даже скот свой имеют и травы косить могут немерено. Провизию только для них самих, даже до самых крайних, довозили на путейской дрезине или поезд тормозили с вагоном-лавкой. Вот, чьи семьи еду мешками закупают, ведь никакого рынка рядом и близко нет. Но главное их преимущество, перекрывающее все невзгоды, -это жизнь, в дали от городской суеты, на свежем воздухе и в стороне от начальства. Даже я, служа у черта на куличиках, не был столь свободен, как они здесь!
         А они, днем и ночью, в холод и жару, в любую погоду, каждодневно идут, проверяют и чинят пути, зная на своих участках каждую шпалу и каждый болтик. Если нашел поломку-починил. Если не может починить-хватает красный флаг или фонарь красный, коль ночь на дворе, и бежит в сторону приближающегося состава, размахивая, что есть мочи. А затем, как угодно, сообщает об аварии в околоток и ждет оттуда ремонтную бригаду, а иногда и несколько, ежели дело серьезное.
         -Вот оно что. –протянул Актер. –В Англии, да и везде, - такую работу выполняли стрелочники.
         -Они и тут ее выполняют. –Сказал смотритель. –Только живут они в будках на распутье и рычаги с фонарями и флажками дергают. Им пути чинить не надо-это дело путевых сторожей. А эти шалопаи только флаги разноцветные путают и машинистам тем самым нервы трепят.
         В этот момент в купе заполз тот самый усатый обер-кондуктор и принялся проверять биллеты, на чем разговор и был завершен…