Санкт-Петербург 1845 год
24 июня 5:00

         Пять утра. Именно с этого времени начинался рабочий день у прислуги в доме номер 7. Встав с первыми лучами, слепая служанка сразу же приступала к выполнению своих обязанностей по уходу за домом. После утреннего туалета она первым делом отправлялась при надобности затапливать печь, приводить в подобающий вид пастельное белье, платья свои и своего хозяина, на что у нее уходило иногда до 4 часов. Ведь, не смотря на уединенный образ жизни и скромный по современным меркам гардероб, жильцам дома все же приходилось изредка его покидать особенно в последнее время. Как никак не гоже предстать перед другими господами в старом одеянии, а если в неухоженном покажется прислуга, то опозорит и себя и своего хозяина даже если тому и нет дела до чужого мнения.
За час до пробуждения графа Евгения она ставила самовар и занималась приготовлением еды к столу. Хоть граф и ел довольно мало и редко, но от завтрака в 9 часу он отказывался нечасто. В отличие от других господ граф Онегин ограничивался в своем доме только завтраком, обедом и редким ужином, делая исключения в расписании лишь для гостей. Поэтому служанке редко приходилось готовить холодные завтраки, полдники и им подобные. Завтрак же, как правило, состоял из остатков вчерашнего обеда и тоже был скромен: чай с сахаром или без на усмотрение трапезничающего, каша с маслом, расстегай с семгой, свиной шпик, немного творога и ржаного хлеба. В 9 вставал уже хозяин дома и в половине 10 все садились трапезничать. Поскольку слугам не позволялось есть за одним столом с хозяевами, они ели заранее, до пробуждения господ, или же немного погодя, после них, съедая то, что осталось на столе.
После завтрака наступало время мытья посуды и уборки. И начиналась она с комнаты графа на втором этаже и ее собственной на первом. Обычно прислуге выделялась небольшая каморка в самом дальнем углу дома, в которой кроме маленькой кровати, красного угла, сундука или шкафа ничего более и не было. Однако, поскольку в доме кроме Евгения никто не жил, а жилых помещений для гостей и членов семьи насчитывалось порядка семи, то графом было принято решение заселить свою служанку в одну из гостевых комнат на первом этаже. Уборка делилась на две части: первый этап заключался в наведении порядка в комнате графа, ее собственной и коридоров. Второй этап происходил уже в вечернее время после 8 часов вечера и заключался в уборке остальных помещений- гостиной, других жилых комнат, погреба, кухни и туалета с душевой. Все проходило в такое время, дабы не утруждать своим присутствием хозяина дома, ибо практически весь день Евгений Онегин проводил в библиотеке, а ближе к полуночи отправлялся на боковую. Уже после этого времени на плечи служанки ложилась еще и уборка библиотеки.
Закончив же утреннюю уборку, слепая служанка оправлялась за продуктами на рынок или в магазины. В то время, как другие слуги получали список продуктов и деньги на их приобретение от своих хозяек (реже хозяина), наша же служанка закупала все на свое усмотрение, руководствуясь предпочтениями своего господина, который в ответ также доверял ее выбору и не отказывал в денежных средствах. Стоит сказать, что в те годы понемногу набирала моду экономия со стороны господ к своей обслуге, поэтому все чаще в ежедневных и еженедельных газетах стали мелькать объявления о найме одной прислуги, зачастую женщины, для работы по дому. Разумеется, суть такой работы заключалась в том, что за все ту же ежемесячную оплату в размере 6-8 рублей на плечи одной девушки ложились обязанности и кухарки, и няни, и горничной и так далее, в зависимости от места и состояния нанимателей. Вместе с тем, было очевидно, что девушки, согласные работать «одни», да еще и за небольшие деньги, ничего толком и не умели, да и не под силу им было выполнять все домашние работы сразу. Что касаемо оплаты, то она высчитывалась из нескольких факторов:
Во-первых, и как самое очевидное, из вида и нахождения населенного пункта и места проживания, ведь стоимость труда на дому в столицах была в два, а то и три раза выше, чем в провинциях. Во-вторых, от пола прислуги. Хоть на плечи женской прислуги и ложились большие объемы труда, их ежемесячная зарплата составляла от 3 до 5 рублей. Мужская же была от 5 до 10 и встречалась такая прислуга менее часто, чем женская. И в-третьих, из опыта работы и квалифицированности в той, или иной специальности. Если же, мало что умеющая девушка из деревни готова была работать за три рубля, то опытная кухарка могла потребовать 12 рублей за свои услуги.
Сами же деньги также выдавались двумя способами: самый распространенный- когда работнику ежемесячно выплачивалась лишь та часть суммы, которая необходима на ежедневные нужды, а остальное остается на руках у хозяев и будет выдано в случае болезни, расчета или по первому требованию слуги, хотя и последний чаще пресекался. Таким образом, к концу службы обычная горничная, редко куда выходившая и редко на что-то тратившая, могла потребовать скопившееся крупное жалование в размере от 70 до 100 рублей. Для того, чтобы все было относительно честно, прислуге надлежало иметь, редко на деле встречающуюся, расчетную книженцию. В ином случае работницам приходилось уповать только на добросовестность своих господ. Более надежным же считался метод ежемесячного полного жалования, благодаря которому работник мог сохранить не потраченные деньги и накопить еще более крупную сумму к старости.
Евгений свою служанку в деньгах не ограничивал, выплачивая ежемесячно ей сумму с учетом проделанной за это время работы. Таким образом стабильно она получала от 7 до 10 рублей, как мужчина-слуга, и могла оставлять себе остаток от не потраченных на продукты и иные нужды денег, что она предпочитала не делать. На продукты ей выдавалось 1 рубль 35 копеек в день.
Цены были конскими и постоянно росли, никого уже не удивляло, что какие-нибудь яблоки, стоившие летом от 15 до 30 копеек за десяток, ближе к зиме начинали стоить от 30 до 70. Поштучно! Бывало и так, что какие-то продукты дорожали вне зависимости от сезона, а некоторые могли просто пропасть с прилавков. Объяснялось это конечно последствиями затяжной войны и сильным экономическим отставанием от других стран. О чем говорить, если преобладающее число товаров и продуктов были завозными, которые иногда могли несправедливо уступать по ценам местным? В России большинство лавок, магазинов, предприятий и бутиков принадлежит иностранцам, многим из которых приходится рано или поздно закрываться
из-за разорения, ведь никогда не предугадаешь, на ввоз каких товаров наложат запрет, и когда их придут конфисковать? Само собой, когда с рынка начинает пропадать востребованный товар, отечественных аналогов которому нет, начинается настоящий кавардак. Однако еще хуже, когда из-за упрямства и слабоумия какой-то из сторон сверху страдают обычные люди. И речь не о солдатах, воюющих за чужие интересы. Нет. Речь о простых рабочих, предприятия которых закрылись из-за военных действий и чьих-то ссор, которым надо кормить себя и семью, и для которых нигде нет места кроме как на фронте или в канаве рядом с ночлежкой или кабаком. Ведь растут только цены, а не рабочие места или жалованье.
После закупа еды и продуктов слепая служанка иногда заходила по дороге домой в небольшой придорожный киоск, где брала для себя и Онегина газету с последними событиями. Происходило это не более раза или двух в неделю, ведь денег после запаса продовольствием на прессу часто не хватало. Сегодня она купила на базаре литровую бутыль молока за 13 копеек, творога за 19, тушку курицы за 70 копеек, 3 головки лука, по копейке за каждую, фунт манки за 6 копеек, буханку ржаного хлеба за 10, 200 грамм масла за 3 копейки и фунт сала за 8 копеек. И еще три копейки оставалось как раз на газету.
Газетный ларек — это одно из тех мест, которое можно назвать светским. Каждый день, за исключением дней с плохой погодой, вокруг таких деревяных будок можно застать небольшие группы из 2-3 человек, занимающихся сплетничеством и судачеством. Это могли быть и компания из нескольких барышень-модниц, обсуждающих французские шляпки из только купленного одной из дам журнала или читающих статью о приготовлении какого-нибудь пирога. Могли быть и какие-нибудь господа, обсуждающие недавние новости (за исключением новостей с фронта или касающихся решений правительства, ведь уши есть везде и у всего). Или же тех, кого интересовала литература художественная, вроде новых стихов от поэтов современников или рассказы и новые главы писателей, за историями которых следили с неподдельным интересом.
Сегодня у ларька с прессой все также столпились несколько групп по два-три человека. В деревянной, покрашенной в бардовый цвет постройке с зеленной угловатой крышей сидел и что-то читал продавец. Это был пожилой мужчина с длинными седыми волосами и густой, такой же белой бородой и пышными усами. Одет он был в пальто и фуражную шапку, а на его крючковатом носу сидели большие грубые очки в толстой оправе. Подойдя ближе, служанка разглядела в его руках один из свежих сборников повестей от какого-то автора, ей не знакомого. Впрочем, ни до старца, не до сборника ей дела не было. Она начала рассматривать ту часть одной из нескольких полок с прессой за спиной мужчины, на которой располагались свежие новости. Сегодня был выбор из двух враждующих между собой политических изданий. Одно- газета «Северная пчела» Фадея Булгарина и «Отечественные записки» Краевского. Третьего их оппонента- «Современника» на полках не наблюдалось.
Две газеты-две крайности. «Пчела» всех больно жалит на радость правящему классу (жалит даже тех, кого столь недавно восхваляла). «Записки», наоборот, обличают пороки и ко всему критичны. В «Северной пчеле» есть новости внутренние и внешние на первой и второй полосах, критика на третьей и четвертых, а на остальных - стихи, фельетоны, рассказы, новинки моды и тому подобное. В «Отечественных записках» были разделы с новостями политическими, научными и новостями мира искусств, разделы с домоводством, сельским хозяйством и промышленностью, все таже критика и рассказы с фельетонами, стихи и современная библиографическая хроника. Иронично, что все, кто выпускался и публиковался в «Северной пчеле» рано или поздно приходили в «Отечественные записки». А ведь до восстания на Сенатской они были на одной стороне. В одном лишь «Записки» проигрывали своему сопернику- в периодичности. Журнал выходил лишь раз в месяц, а газета ежедневно.
Получив из рук смотрящего на нее с неприязнью будочника новый выпуск «Пчелы» и отойдя подальше служанка осмотрела первые полосы: очередные сомнительные достижения на линии военных действий, обсуждения нововведённых законов, что-то про смердящую Европу и гниющий запад, восхваления царя и его приближенных и все в таком духе. Пробежав беглым взглядом по нескольким страницам взгляд слепой служанки упал на небольшую статью, озаглавленную так: «Помещик Зосимов, уличенный в неподобающем обращении со своими крепостными, был избавлен от наказания». 
В статье рассказывалось про славящегося своим строгим нравом помещика из Орловской губернии, владевшего сотней душ крепостных и который создал настоящий гарем из своих крестьянок. Она и ранее про него слышала. Вроде как это был тот самый помещик, что выиграл в карты в прошлом году маленького мальчика у другого помещика. Какая ирония, что еще три года назад император запретил своим подданым торговлю африканскими невольниками и повелел отпустить всех найденных чернокожих рабов, а вот торговать, проигрывать в карты и разлучать с семьями собственный народ он так и решил оставить узаконенным. О том, что чувствуют «проигранные» никто и знать не хочет. У них и так нет своей воли. Их жизнь в руках их хозяев, и они вольны распоряжаться ей как хотят. Да и подобные гаремы, как у этого орловского помещика, на Руси считаются хоть и не нормой, а скорее исключением, и исключением нездоровым. В памяти сразу всплывает князь Безбородко Александр Андреевич и его гарем из наложниц, среди которых были и как обычные крестьянки, так и танцовщицы и актрисы. Или случай генерал-лейтенанта Измайлова, что был прославлен своим самодурством и кошмарным во всех смыслах обращении как со своими крепостными, так и с более мелкими помещиками и даже некоторыми чиновниками. Его запомнили как деспота, что за малейшие провинности, а иногда и просто так, порол плетями и розгами своих людей, содержал их в кандалах. Деспота, что когда-то пожертвовал поистине огромную сумму в один миллион рублей на вооружение отечества, еще до того, как о его изуверствах стало известно общественности. Когда до слуха правоохранителей дошли жалобы дворовых и когда губернский надзор обнаружил в его ведении личный гарем из трех десятков женщин, которых он держал подле себя денно и нощно за решеткой, не разрешая даже видеться с родней и часть из которых отдавал в «пользование» гостям своим-вести об этом облетели всю страну. Истории о том, как Измайлов со своими высокопоставленными друзьями вламывались в крестьянские избы и насильно забирали девушек, в том числе и несовершеннолетних, а несогласных порол, быстро ушли в народ. И хоть общественность и возмутилась, но, как это обычно и бывает с высокопоставленными лицами, заслуженного наказания он так и не понес. Имение его взяли под опеку, а самого генерал-лейтенанта спокойно оставили в нем жить «по причине болезни тяжкой», где он и продолжил заниматься своими непотребствами. А уж про недавний случай дворянина Виктора Страшинского, что изнасиловал свыше 500 женщин из своих крестьян и вспоминать страшно. Даже поговаривают, что следователи, осматривающие его владения до сих пор не нашли ни одной не изнасилованной им девушки, а к тем, кто вздумал ему в утехах отказать, применялись чудовищные методы по перевоспитанию строптивых женщин. Были деспоты и среди помещиц. Например, жившая еще при Екатерине 2 Дарья Салтыкова, что владела 1200 крепостных, что достались ей после смерти мужа. Чего она только с ними не делала: и избивала, и кипятком поливала, волосы выдирала, конечности ломала и голышом на морозе зимой привязывала к столбам. Даже невест будущих убивала и якобы людей ела. А гости, что видели последствия, и невольники даже ничего поделать не могли. Была она высокого положения, а потому всех крестьян, что начинали жаловаться попросту ссылали в Сибирь (что явно было участью получше, чем продолжать быть ее крепостным). Слава о кровавой барыне была столь велика, что, когда число зверски убитых ей начало исчисляться десятками, а искалеченных - сотнями, сама императрица в 1762 году начала расследование против нее. Поводом для расследования послужили жалобы двух крестьян о смерти своих невест от руки госпожи Салтыковой и доноса о поджоге крепостными по ее приказу имения ее бывшего любовника-дворянина Николая Тютчева. Во время обыска у нее даже нашли собрание книг, где тиранша вела учет тех, кому давала взятки и кого подкупала, а было среди таких половина государственного аппарата. Закончилось все тем, что ее приговорили к пожизненному заключению без права на посещение и общение. Редко кто и тогда и сейчас нес наказание за свои злодеяния, да и пример Салтыковой был скорее показательным. Ведь уже в 1765 году крепостным запретили жаловаться царю на помещиков, а помещикам было разрешено самовольно ссылать крепостных на каторгу и избирать меру наказания.
Читая газету, служанка невольно начала вспоминать свое крестьянское прошлое. А было оно нерадостным. Родилась она в одном из сел под Петербургом, название которого она уже и не помнит. Выросла в обычной крестьянской семье и имела двух братьев. Была самой младшей и самой болезненной. По рассказам батьки матушка долго боролась за ее жизнь прямо в поле во время сбора урожая. Беременна ты или нет, но работать надо. Начинались у бабы судороги-она бегом домой, обождет пока пройдут и снова в огород копать картофель. Роды в полях-дело обычное. А после родов дня три-четыре отдыха и пора за домашнюю работу, а в поля дней через пять-семь. И должно еще отработать все дни, что пропустил-оброк платить то надо. Либо отработай все дни после выздоровления, либо проси кого из родных за тебя норму выполнить.
Девочку при рождении повитуха даже приняла за мертвую. Еще с детства к ней относились с неприязнью. Не повезло ей родиться с волосами цвета странного между серебром и пеплом. Так еще и с рождения недуг более страшный ее поразил-глаза стекленеть начали. Туманом заволакиваться. Так уже к семи годам стали они белыми словно снег. Но несмотря на это видела малышка почти также хорошо, как и прежде, хоть и солнца она стала сторониться более охотно, ибо слепить стало чаще, а в дали все размытым казалось.
Жили они в селе во времена тяжелые и с порядками строгими. Жили впроголодь, а оброк платить барину надо, а не то засечь розгами может или чего похуже. Вставала она вместе с матерью рано, в три-четыре часа утра и работали до ночи. Одевалась, умывалась и шла помогать готовить завтрак и обед на всю семью. Женщины- крестьянки везде одевались по-разному. В отличие от мужчин, что так любили гнаться за модой и одевались во всех губерниях и деревнях практично и одинаково, но стильно-в холщовые рубахи, войлочные шляпы, лапти, кушак и портки под стать рубахам, из холщи. Более богатые же облачались при работе в ситцевые и пестрядинные рубахи и пояса шелковые да ботинки из кожи. Единственным общим было ношение свободных рубах вместо исподнего. Верхняя одежда зависела от региона, его истории и корней живших на этой земле народов. Редко где встретишь одинаковые платья. Сама же служанка одевалась в простой черный сарафан с синими полосами и узорами вдоль них. На голове носила шляпу широкополую, чтобы не загореть, ведь главными страхами девушек на Руси было загореть, потерять румянец и похудеть. И лишь с первым пунктом ей повезло, ведь от природы она и так бела как кора березки. Отсутствие загорелой кожи означало, что девушка себя работой в полях не утруждает. Румянец же старались держать зимой с помощью снега, а в другое время огурцами и сметаной с простоквашей. Последними детей и откармливали, хоть, когда жили впроголодь, хоть для придания округлой формы. Седоволосая, слепая, бледная, худущая-ни о каком замужестве не могло быть и речи-она понимала это еще с детства. Понимая, что быть ей старой девой или повитухой, она старалась как можно больше помогать родным по дому и в поле.
После завтрака все отправлялись в поля работать. После же надо садиться за прялку и ткать холстину и сукно, заниматься скотом, стряпать. Мужики же после полевых работ шли дрова заготавливать, избы новые строить или старые чинить, в конце концов именно изба, хлеб, лошади и свиньи, инструменты принадлежали главе семейства, в то время как жене его принадлежала посуда, одежда, корова, овцы и куры. Даже шерсть делилась: весенняя-бабам, осенняя-мужикам. В обязанности женщин входило обеспечить и себя и всю семью одеждой к каждому сезону. Не редки были и случаи кражи внутри семьи. То жена у мужа деньги из заначки заберет и потратит на еду, ситечко или мыло. То мужик у бабы шерсть сворует на обмен с соседями или деньги на кабак выкрадет. Про такие обычные в семье вещи как регулярные избиения супругом жены, пьянства и запрет на развод и запрет для жены покидать дом без позволения мужа, вплоть до наложения штрафа старостой, (и даже если бежала она из-за бесчеловечного обращения, после которого несчастную женщину насильно возвращали к мужу для продолжения ведения хозяйства) можно и не вспоминать. Единственная радость для женщин были прядильные вечера, когда все они собирались плести одежду для себя и мужчин, где до глубокой ночи, а иногда и до рассвета просиживали они, занимаясь рукоделием. Причем нередко им приходилось шить одежду и для какого-нибудь вдовца по наказу старосты. Вторым же были различные празднества (если, конечно, забыть все муторные и сложные приготовления к ним вроде стряпни для праздничного стола).
Жизнь тогда у служанки была довольно спокойной и размеренной: работа по дому и в поле, помощь родителям и братьям по хозяйству — вот и вся ее жизнь. И ее это вполне устраивало. Да и на лучшее рассчитывать не приходилось. Замужество ей не светило. Работать на какого-нибудь барина тоже. Даже на подработку устроиться не к кому. Все ее сторонятся. Никому такая не нужна. Все равно, что прокаженная. Даже братья с детства ее недолюбливали и старались сторониться. А при возможности норовили поддеть или подшутить. Даже прозвище ей дали- Панночка, из-за случая с умершим студентом где-то в Киевской губернии. Мол, на ту ведьму похожа. Отец же ее строг был. Не терпел, когда ему перечили или наказы давали. К жене и детям относился по военному-их порол, а жену бил. Но бил редко, и то за серьёзные провинности. К ней он был немного снисходительнее-девочка все же. Но и относился более холодно, не так как с мальчиками, ибо считал, что удел воспитывать лишь бабе дан. Вот и занималась ее воспитанием и уходом за ней матушка, и одна она была к ней добра и сердобольна. Но любила девушка всех своих родных, как и те ее, хоть и не всегда это демонстрировали. Однако в душе она была одинока и печальна, причины чего не до конца еще осознавала.
Как-то раз, зимой, когда у них дрова в избе кончились и топить печь было нечем, ее снарядили вместе с отцом и братьями идти в соседний лесок дрова рубить. Лес тот был в полутора часах ходьбы от их дома, хотя был и тот, что ближе, но то был барина. А на улице сугробы по колено, мороз лютый и ветер ледяной. Закутали ее в ватную кофту, шарфы, надели валенки и нахлобучили на голову отцовскую меховую шапку, сунули в рукавицы топор и на мороз-лес валить. Братьям велели сани тащить, а отец с их топорами шел спереди колонны протаптывая путь. Было ей тогда лет двенадцать-тринадцать. Целый день они тогда деревья рубили и сани нагружали. Тяжело ей было-закутали хоть и тепло, да не пошевелиться никак, а еще и топором орудовать как-то надо. Вот и слегла она тогда с простудой сильной. Температура была такая, что все тело огнем пылало. Сил не то, что встать-есть не было. В горячке она пролежала так дня три. Отец послал братьев за лекарем в город, а матери велел с девочкой днем сидеть, в то время как сам по ночам не отходил, а днем работал. На четвертый день братья с лекарем знакомым на тройке приехали. Не в первой, он ее уже лечил-знал свое дело. Служанка навсегда запомнила сидящего подле нее на скамье отца и его взгляд. Взгляд суровый, тяжелый, но заботливый и переживающий.
Разогнав пелену воспоминаний, служанка и не заметила как вернулась к дому графа. Взглянув на темные, готические колоны, мрачный фасад и две молодые сосны во дворе в ее голове снова начали всплывать образы из прошлого-знакомство с графом:
Произошло это лет семь назад. Ей было 29. Братья уехали на службу и вестей от них не было, а ей приходилось содержать престарелых родителей в одиночку. Вместе с отцом она продолжала работать в поле, а с матерью занималась бытом. Времена были тяжелые. Оброк был большой-денег не было. Отдавали чем могли. Война на Кавказе сильно ударила по жизни простого люда. Народу не хватало и брали всех без разбору. Даже болезненных запрячь могли. Лишь бы норму выполнить перед начальством. Ее братьев так и забрали. Теперь раз в несколько месяцев староста (по наказу барина, которому было велено свыше и выдана квота) приходил раз в месяц и забирал по десять молодцев отдавать долг отечеству хотели они того или нет. Жили тоже впроголодь. Все дорожало, а часть выращенного отдавали на нужды Империи.
И, как по воле рока, свалилась она тогда снова с лихорадкой и снова в зиму. Знакомый их лекарь давно уже был на пенсии и жил где-то в Кисловодске, городской врач брал слишком много за свои услуги. Благо тогда в гостях у барина гостило несколько гостей из столицы, среди которых и оказался молодой врачеватель. К нему ее пожилой отец и обратился за помощью. Придя к ночи, вместе со старостой, к барскому имению на другом краю леса, не страшась страшной метели, он изложил ему свою просьбу. После небольшого обсуждения между господами барин повелел приготовить возок, ибо сани всех бы не вместили. Стоит сказать, что возок как транспорт в те года уже редко где встречался. Довольно быстро к воротам подогнали карету, крытую на полозьях, что была окрашена в синие цвета и имела крышу скатную. Тащила ее по снегу тройка лошадей, которых с козл контролировал извозчик. По бокам у нее были видны маленькие узкие окошки в таких же маленьких и узких дверцах, а внутри было две маленькие скамьи друг напротив друга. Отправиться решили все: барин, старик-отец, молодой лекарь и еще один господин внутри душного, жаркого, отлично согревающего в любой мороз короба, и староста с извозчиком на козлах, где держал ему фонарь. Как сказал тогда отцу барин-«Не гоже хозяину хорошему гостей своих бросать».
Так всей кавалерией они и приехали через часок к родительскому дому. Аж матушку шокировали, когда порог пересекли. Полночи с ней врач провозился-не простой болезнь оказалась. Остальные расположились в прихожей и родительской спальне-больше комнат не было, где мать с отцом всех угощали, кормили и поили, а мужчины разговорами занимались. Как уже несложно было догадаться, одним из присутствующих в доме и был уже тогда получивший титул графа Евгений, который слушал занимательные истории про загадочную слепую девушку с волосами цвета луны, и которая лежала в соседней комнате. Что-то про нее барин говорил, что-то староста дополнял, а вот родители мало чего говорили. Не пристало ведь, пока не спросят, в разговор вклиниваться.
Когда уже все наелись, напились и спать уложились, подманил к себе, по-тихому, стариков Евгений, и начал вопросы задавать-про быт, семью, о работе и в таком все духе. А после, со слов родителей, сел и в думы погрузился. Жалко ему девушку стало.
Утром же, когда больная пришла в себя и чувствовала себя намного лучше, отец поведал ей о всем произошедшем, и в конце добавил, что в комнате соседней дворянин да барин споры ведут о ней, мол, выкупить их всех хочет, а ее под опеку, в прислуги взять. В итоге сошлось все на том, что «как бедной девушке лучше станет и духом окрепнет, так слово свое и молвит решительное», а документы все заранее подготовят. Так родители девушки и все их имущество переехали в принадлежащую ему деревню, где он предоставил новый дом и землю и уже через две недели забрал девушку с собой в город.
Никто не знал, чем именно она ему приглянулась, даже она сама. Слуг он отродясь не держал, образ жизни его был достаточно скромен, что было редкостью, но не исключением, и к прислуге не располагающим. Да и работы как таковой ей не было, особенно первое время. Когда будущая служанка покидала родителей ей с одной стороны было грустно с ними расставаться, а им с ней, но с другой стороны так было лучше для них всех. Работу деревни у Евгения курировал староста, по совместительству его старый друг, что был одним из разорившихся помещиков. Оброк был маленьким, а участок, отданный ее родителям, был хорош для урожая, поэтому зажили они даже лучше, чем до этого, и в поле им больше работать не требовалось-огород, скотина и часть ее жалования покрывали большинство расходов.
Тяжело было и привыкнуть к новому дому. По приезду дом номер 7 на N-ой улице представлял довольно мрачное и отталкивающее зрелище (куда уж мрачнее?). Граф лишь пару месяцев как переехал в него, но за все это время толком никак его не обжил. Помещения были пыльны и холодны, окна грязны и занавешены, а в воздухе витал запах подвальной сырости. Дом целиком соответствовал своему владельцу-мрачный, холодный, нелюдимый и отстраненный. Граф и служанка. И оба не многословны.
Он поселил ее в одной из гостевых комнат, отстраненно произнес «обживайся» и до самой ночи она его тогда не видела. Вещей у нее с собой никаких и не было, только немного одежды, деньги и расчёска с зеркальцем от матери. Весь оставшийся день она осматривала и понемногу приводила внутреннее убранство дома в порядок. В ее голове тогда вился рой вопросов: «Что это за странный человек и зачем я ему?», «Почему он выбрал меня?» и множество других, ответы на которые она получала со временем.
Уже поздно вечером служанка, заканчивающая уборку в одной из комнат, услышала звук открывающихся дверей и поспешила в холл. Там, с несколькими сумками в руках стоял, слегка покачиваясь граф, странно, и немного жутковато, посматривая на нее. Именно тогда она впервые увидела его глаза- ярко желтые, помутненные, в которых веселость и печаль слились в ужасающий симбиоз. –«Поскольку в моем доме практически нет женской одежды, которая пошла бы прислуге, мною было принято решение взять то единственное найденное мною платье и обратиться к одной швее. Надеюсь подойдет.»- сказал он, протягивая чуть дрожащей рукой одну из сумок. В ней было скромное платье темно серого цвета, видно принадлежавшее прежде какой-то знатной дабе и бывшее ею забытое. На наряд для прислуги оно мало было похоже и походило скорее на выходное, к которому, к тому же, комплектом шла серая шляпка с короткими полями и лентой.
Рассматривая новую одежду, оказавшуюся ей, по крайне мере на глаз, в пору, она не заметила, как Евгений прошел мимо нее, унося второй пакет на кухню, после чего, таща в руке изрядно опустевшую сумку (но все еще что-то хранящую в себе) вернулся в прихожую и сказал: -«Я оставил на столе список рекомендаций и заметок. В этом доме не так много работы, особенно с учетом проделанного тобой сегодня (на этих словах он бегло обежал глазами прибранное помещение, и по которым явно читалось, что даже если бы она ничего не сделала бы за день его бы все равно это устраивало). Поэтому все свободное от работы время ты вольна посвящать себе. Платить буду раз в месяц, по объему работы, и раз в день на продукты. Остаток с денег на еду можешь оставлять себе. На этом вроде пока все». С этими словами его рука устремилась на дно мешка и извлекла с его дна недопитую бутыль вина. Когда он уже развернулся и направился в сторону своей спальни он услышал за спиной тихое «спасибо».
Так она и прожила в этом доме целых семь лет. Постепенно она привыкла и к мрачной атмосфере (по сути, став ее частью), и привыкла к странному человеку, с которым они теперь живут под одной крышей. Привыкла к работе, к странному отношению местных к их персонам, и к странным привычкам графа. Она поняла, что ее жизнь изменилась в лучшую сторону благодаря этому человеку. Поэтому она старалась, по возможности, облегчить и его жизнь. И хоть оба они ни внешне, ни на словах этого не показывали, они оба понимали, что нужны друг-другу. Они-отдушины друг-другу. Она-жуткая слепая девочка, от которой все шарахались и которая работала всю жизнь на износ, чтобы прокормить себя и стариков (мать и отца), а также издевавшихся всю жизнь над нею братьев,  и не видела в своей жизни ни счастья, ни смысла. Он-затворник, не имеющий смысла жизни, во всем разочарованный и всеми покинутый. Тот, кого одиночество съедает изнутри и которого гложет прошлое. Две потерянные души в огромном мире…