Санкт-Петербург 1845 год
1 июля

...Кровь...
Она струиться ручьями по желтой, выжженной кавказским солнцем, траве и песку. На его руках-ее кровь. Его уста раз за разом соприкасаются с ее холодными губами. Одна рука сжимает плечо, а другая пытается зажать рану на спине-остановить потоки через разорванную чадру и наспех сделанную повязку. Ее длинные черные волосы спадали на землю, открывая миру красивое, нежное, смертельно бледное лицо молодой княжны. Ее глубокие черные глаза были закрыты веками и, казалось, ничто уже не сможет раскрыть их вновь. Ее руки безвольно обвисли, и сама она была похожа скорее на искусной красоты куклу, нежели на живого человека...
...Крепость...
Маленькая комнатка. Луна озаряет скромное убранство через открытое настежь окно, впуская со светом холод гор. Но ей это не помогает. Она горит. Но не как маленькая свечка рядом с ее ложем, а как яркое солнце. На ее лице красный румянец. Губы пылают. Тело содрогается в лихорадке, а речь ее была тихой и бессвязной. Она говорила об отце, брате, горах и родном доме...О нем...Проклинала его или называла ласково. Иногда сознание прояснялось, и она понимала, что ее жизнь кончена. Она не хотела умирать.
Она страдала несколько дней и ночей. Исхудала. Ее борьба с жаром и жаждой была длительной. Моменты прояснения разума становились все чаще и дольше. Но исход был предрешён. Одной ночью она сделала свой последний глоток воды, и несколько минут спустя ее сердце перестало биться.
...Гроб...
Потом были похороны. Ее придали земле за крепостью, рядом с той речкой, где любила она сидеть. Гроб обвили толстой тканью и украсили черкесскими серебряными галунами, что он когда-то ей же и подарил. Спустя много лет, кругом ее могилки разрослись кусты белой акации и бузины. Так ему рассказали. Он так и не нашел в себе силы навестить ее. Он и сейчас видит эти кусты. Во сне. Видит эту речку, ее могилку. Как она стоит босая рядом с водой, в красивом, легком платье. Высокая, стройная. Ее волосы слабо развиваются на ветру. Стоит моргнуть, и она уже рядом, отражается в речном течении. Смотрит на него с тоской и упреком.
«Не сберег свою джанечку».
...Он...
А что он? Он стоит рядом с рекой и смотрит в поток. Он сидит рядом с постелью и сжимает ее руку. Он прижимает ее к себе, скача к крепостным стенам. Он оставляет ее. Тяготиться ей. Гуляет с ней вдоль все тех же стен и речки. Он стоит у дверей и слышит ее скорбный плач об отце. Обучает языку. Ухаживает. Похищает ее. Встречает ее в первый раз. Но ничего не чувствует. Тогда не чувствовал. Или напротив? Он так и не признался себе тогда. Не смог понять, почувствовать. Была ли эта все же любовь или просто мимолетное наваждение? Он был очарован ее красотой, ее характером, но все также тяготился ее нравом и охладел к ней. Она боялась ему наскучить. и когда ей больше всего он был нужен, он просто был рядом, держал за руку, разговаривал, но ни проронил ни одной слезы. Лишь одна эмоция проявила себя перед ее погребением- смех. Радостный, заливистый смех. Искренний? Нервный? Печальный по своей природе? Было ли у него сострадание? Хотя бы к ней? Он не знает и сам.
Он знает, что благодаря ему сломалась очередная игрушка. Наскучила ему, как и другие. Но так ли это? Почему тогда он видит этот сон уже годами, почти каждую ночь? Почему он видит ее лицо в каждом отражении? Почему слышит ее голос в тишине и чувствует ее запах? Почему его тень не принадлежит ему? Почему он чувствует боль при мыслях о ней, и о тех, кого сгубил? Почему то, что еще могло привнести в его жизнь радость, азарт и желание обратилось горестью и скукой? И скукой ли? Он не знает, что теперь чувствует и чувствует ли. Все эти годы, все эти люди, жизни, судьбы и деяния, он сам, что он должен чувствовать? Он не хочет чувствовать вину, но она теперь его часть. Его тень. Его отражение...
А она все там. Нет, здесь. С ним. Навечно...
Григорий вскакивает в холодном поту. От столь резкого движения его раненное плечо предательски заныло и тот рефлекторно обхватил то, что когда-то было его правой рукой. Его сердце бешено колотилось, а перед взором все еще стояли ее глубокие черные, словно бездна, глаза. Отдышавшись и успокоившись, он оглядел убранство своей скромной, как он ее называл, «конуры». Небольшая двухкомнатная квартирка, доставшаяся ему еще до начала службы. Темные зеленные обои, скрипучий деревянный пол, небольшая настенная лампа рядом с грубой деревянной кроватью, два занавешенных толстыми шторами окна, небольшой шкаф в углу, рядом с дверным проемом, красный узорчатый ковер, криво весящие на гвоздях протезы-вот и все убранство. В полной тишине из гостиной (являющейся, по совместительству, кухней и мастерской) доносилось тихое тиканье напольных часов.
Встав, и приведя немного мысли в порядок, Григорий приоткрыл одну из штор. На дворе уже вовсю лил дождь и сквозь пасмурные тучи пробивалось пара ярких лучиков солнца, которые довольно скоро погасли из-за наплыва новых облаков.
«Как всегда, скверная погодка»-подумал про себя Печорин. Отпустив край шторы, он направился к висящим на стене механическим конечностям. После ранения и плена потеря руки довольно сильно сказалась на его повседневном укладе вещей. Однако, скопленные им средства позволили ему прибегнуть к услугам лучшего персидского врача, которого ему только удалось найти. Данные протезы были собственной разработкой доктора, сконструированные под бытовые нужды Печорина, но все же крайне для этих нужд топорные.
Первый протез был обычной заменой руки, с которым он, большую часть времени и ходил. Внешне он выглядит как несколько латунных трубок, скрепленных между собой шарнирными и шестереночными механизмами. Часть, которая крепилась непосредственно к плечу, выглядела как большая шестеренка. Уж почему было задумано так Григорий уточнить в свое время у доктора не удосужился. Может все дело в самом внутреннем механизме. Но данный протез приходилось носить только поверх всей одежды. Ладонь с пальцами были довольно прочными и подвижными, позволяя фиксировать руку в любом положении. Каким-то образом тот специалист сумел создать уникальный механизм, позволявший контролировать движения руки и пальцев так, словно это твоя родная конечность. Однако двигается она иногда довольно долго и не всегда выполняет поставленные задачи, из-за чего ее все же приходится иногда править вручную.
Второй протез был той же конструкции, но более тяжелый. У нее отсутствовала шестерня на плече, что позволяло носить одежду с рукавами поверх конструкции. Вместо кулака был небольшой шарообразный механизм с отверстием по центру и винтами-фиксаторами по бокам. В отверстие помещался и фиксировался нужный предмет или инструмент, который можно было использовать для работы, не опасаясь повреждений конструкции.
Третья рука была самой странной в наборе, так как представляла собой копию первого протеза, но оканчивалось острым длинным лезвием, словно меч. Наверное, в свое время доктор посчитал, что если Григорий решит продолжить службу или отдаст себя схожему делу, то такая конструкция может сослужить ему хорошую службу. Но единственное, для чего он ее пока использовал-это для нарезки некоторых продуктов.
Потратив немного времени на одевание и фиксацию руки, Григорий некоторое время посматривает на висящий в шкафу мундир и уличное пальто. С мыслью «К черту!» он захлопывает дверцу, и твердо решив провести этот день дома, направляется на кухню. Вторая комната в его скромной квартире была чуть больше его спальни. По ее центру стоял большой стол из темной древесины на несколько персон, пару стульев в тон столу и небольшая лампа с синим абажуром. Вдоль стены, рядом с выходом, расположились старинные напольные часы с маятником, вешалка и длинные тумбочки, в которых хранились продукты, инструменты и всякая полезная в быту мелочевка. Там же в углу стоял охладительный шкаф. Деревянный комод, обитый изнутри цинковыми пластинами. Небольшое изобретение Максим Максимыча, увиденное им во время командировки в Европу, и которое успешно перенял Печорин для своих нужд. Может такой шкаф и не охлаждал еду как ледники и погреба, но все же немного продлевал срок хранения некоторых продуктов. Правда снабжать его льдом и снегом та еще морока, потому большую часть времени там почти ничего не хранилось. На полу был родственный спальному ковер, а на одной из стен висело, закрытое черной тканью, зеркало. Где-то в углу стояла небольшая чугунная печка. Более ничего и не было.
Откопав в буфете слегка черствую буханку тминного хлеба, сварганив кяхтинский чай, налив одной заварки в чайник и его же потом опустошая в течении дня, нашел пару добротных кусков вчерашнего расстегая с семгой. Так все и умял в одного, сидя в слегка гнетущей тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов и доносящимися с улицами звуками дождя. Наливая уже третью чашку чая взгляд Григория вновь задержался на зеркале напротив него. Он закрыл его еще в первые дни, как ушел в отставку. Не мог смотреть как на свое собственное отражение, так и на отражение той, что теперь всегда преследует его.
...«Бэла»...
Печорин вздрогнул и посмотрел на свои руки. Кружка в его руке уже давно переполнилась. На его механический кулак уже добрые минуты две стекал кипяток, образуя на полу неплохую лужу. Тяжело вздохнув, он поставил переполненную кружку и уже полупустой заварник он принялся убирать черную лужицу под своими ногами, все еще изредка приподнимая глаза на такую же черную вуаль над зеркалом.
«Эх, уже и просто убраться для меня испытание». -разочарованно выдохнул Григорий, вставая с колен и слегка почесывая здоровой рукой свои, уже слегка выцветшие, рыжие волосы. Хоть ему всего 33 года, но по ощущениям он словно старее поповой собаки. Либо так сказались годы службы, плен и ранение, либо не самое лучшее душевное состояние, а может все и сразу, но суть одна-он чувствует себя старее и дряхлее чем есть на самом деле. Немного повозившись с посудой и окончательно прибрав за собой, Григорий окинул взглядом комнату. Делать было решительно нечего. На улицу идти в такую погоду хотелось меньше всего. Прочесть тоже особо нечего. Вроде у него где-то покрывались очередным слоем «Шотландские пуритане», но перечитывать их он тоже не горел желанием. Делать генеральную уборку? -Увольте. А более ничего и не остается.
От размышлений о вариантах скоротать время Печорина отвлекло тихое жужжание и опустив голову он увидел, как его рука начала слегка искрить и скрежетать, а некоторые пальцы перестали отзываться на какие-либо команды. «Что ж, вот и мое временное спасение от тоски смертельной». -подумал Григорий и полез в один из кухонных стеллажей. Из недр шкафчика, с небольшим усилием и громким ударом, был извлечен массивный ящик с инструментами, а вслед за ним короб с запасными деталями. Взгромоздив оба ящика на столе и включив лампу, Печорин принялся ковыряться в механизмах и креплениях, постепенно разбирая протез, решив даже не снимать его с плеча-удобней так. Всему виной оказалась струя кипятка, что, по всей видимости, вызвала замыкание, или заблокировала механизмы, смыв с них масло. На самом деле Печорин мало что понимал в столь тонких конструкциях. Одно дело разбираться в механизмах людской природы и их сущностях, другое-в материальных компонентах. С момента установки протеза он ломался всего пару раз, и все эти разы его спасала инструкция, заблаговременно написанная тем доктором в тоненькой книжечке с желтыми, словно папирус, страницами. Всю бумагу покрывали схематические чертежи и рисунки каждой шестеренки, пружины или системы проводов, с четкими, мелко расписанными комментариями и указаниями по уходу и замене в случае полной непригодности. Только благодаря ей он и смог понять, что достаточно просто разобрать составные части сустава и дать каждой просохнуть, и лишь затем, смазав их, вернуть в правильном порядке на их родные места. Задача не пыльная, но все же муторная.
За работой и Печорин даже не заметил, как пролетел один час, другой. Как остыла новая порция чая (предусмотрительно в этот раз поставленная подальше от запчастей). И вот часы уже бьют второй час дня, а он еще копается-все-таки работа одной рукой движется медленно. В процессе Григорий невольно вспомнил, как переучивался на левую руку. Как пытался держать ею саблю, пистоль, перо. До сих пор пишет, как курица лапой, даже собственную подпись.
Неожиданно, раздался стук в дверь, что отвлек Григория от бессмысленных размышлений о том, кто в итоге пишет хуже-он или курица? Немного побурчав и отложив отвертку, он отворил дверь. По ту сторону его встретил человек средних лет в длинном черном пальто и немного вычурном длинном белом шарфе. Из-под немного нелепой, но модной, по зарубежным стандартам, широкополой черной шляпы и очков на него смотрели два холодных голубых глаза. В одной руке у мужчины был серый зонт-другой же он убирал выпавшую прядь русых волос.
-Добрый день Григорий. Не возражаете если я зайду?
Немного оторопев и пребывая в замешательстве, Печорин даже не сразу признал Чацкого. Уж что-что, а именно его он меньше всего ожидал увидеть в такой день.
Получив утвердительное приветствие, Александр проследовал следом за хозяином в его скромные апартаменты, после чего, закрыв за собой дверь, повесил зонт и шляпу на вешалку и на тот же крючок кинул свой нелепый шарф.
-Я не вовремя? -спросил он, озираясь на полуразобранную руку Печорина и «зону боевых действий»-стол с разбросанными инструментами и металлоломом.
-Да оставайся, коль пришел. Только угощать тебя нечем. Да и видно, что по делу, сударь. -немного грубовато ответил Григорий, садясь за свое импровизированное рабочее место. Чацкий был одним из тех типов людей, от которого у Печорина кровь в жилах стыла, да сердце в его присутствии замирало. Это, конечно, никуда не шло в сравнении с его работодателем, но от Винтерколда шли мурашки только когда тот злился или был, как это сказать излишне радушен? Добр, когда нужно было надавить? Но даже если так, то Дантес-это пламя, что в любой момент готово воспылать в сто крат сильнее, в Чацкий...Чацкий это лед настолько холодный, что прикоснувшись можно и обжечься.
Проводив гостя к столу и сев за него, Печорин, как ни в чем не бывало, продолжил ковыряться отверткой в своей руке, стараясь не поднимать глаз на севшего напротив Александра. Повисло неловкое молчание.
-Кхм.-слегка прокашлялся гость.-Итак, вы сумели узнать что-нибудь полезное за последние дни?
-Абсолютно ничего стоящего вашего внимания.-сосредоточено буркнул Печорин, раскручивая очередной винт.
-И все же, неужели вам совсем нечего сообщить?
Григорий, тяжело вздохнув, отложил выкрученный винт к остальным его собратьям. Еще до своих злоключений по Кавказу он успел пресытиться и светским обществом, а в дальнейшем и вообще практически каким-либо общением. Под конец его службы лишь некоторые люди могли произвести у него интерес к поддержанию диалога, и еще меньше могли вызвать интерес его начать. После ухода со службы, начиная тяготиться душевной пустотой и постепенно ощущая груз его бремени, он пытался снова влиться в опостылевшее общество, посещать различные клабы, вечера, банкеты и балы, но скорое осознание неизменности людской натуры и тоска общения с одними и теми же «масками», отбили у него последнее желание к общению. А стоило ему увидеть дам, что напоминали внешне о его прошлом, так сразу хотелось ему забыться на месте или пропасть пропадом. В общем довольно скоро общаться с кем бы то ни было Григорий перестал, став больше ценить тишину и одиночество, постепенно утратив возможность вести диалог. Он посмотрел Александру прямо в глаза:
-И что мне вам рассказать? Последние новости о том, как один из доверенных царя пошел стопами Пугачева и был подорван в своем экипаже вместе с невинными слугами? Или про того народного агитатора-кумира масс, что от пыток изощренных дух испустил? Или о нововозведенных статуях царя-диктатора прошлого, что теперь свой культ имеет? Или вы хотите узнать об очередной чистке Третьим отделом его Величества?
-И каково ваше мнение?
-О чем?- переспросил Григорий растерявшись.
-Ну о перечисленных вами событиях.
-Оу. Ну, ну...-слегка замялся Печорин. Видно вопрос собеседника вызвал у него замешательство.- Насчет пыток и кончины того представителя от фронды. А что можно сказать? Крайне печальное известие как по мне. Ему многие прочили великие свершения и успехов в его борьбе против его величества. Все те протесты, выступления и движения имели немалое количество сторонников, в том числе и наших идей. Если бы не стечение определённых обстоятельств и привлечение Третьего отдела, то, быть может, сей джентльмен был бы сейчас среди нас и у нас бы было куда больше последователей с его стороны.
Впрочем,-сделал глоток чая Григорий и выдержал небольшую паузу.-сей революционер действовал крайне неосмотрительно и, так сказать, в лоб.
-С волками жить-по волчьи выть, как говорится.-Сделал глоток Чацкий.-Он должен был предвидеть подобный исход, если бы, конечно, изначально перестраховался и играл бы по правилам противной стороны. Да и супруга его должна была предостеречь его от столь радикальных действий.
-И что самое ироничное его пример не возымел наглядного пособия для того радикала-предпринимателя, что устроил крестовый поход до столицы и в итоге с него же бежал. Однако ему хватило рационализма для отступления.-согласился Печорин.
-Но вот предпринять достаточные меры безопасности...
-А может он и предпринял?-спросил Григорий.-Никто ведь так и не смог подтвердить, что именно он погиб в том "хлопке".
-А разве...
-Украшения не являются весомым доказательством.-холодно и уверено отрезал Григорий.-Труп мог принадлежать кому угодно. Вероятно его подменили с оригинальным мятежником. Не удивлюсь если он сейчас живет под чужим именем на одной из множества вилл во Франции, где тайно проживают и другие наши государственные деятели. И не редко враждующие на сцене являются друзьями за кулисами.
-А вы довольно критично настроены как я посмотрю. С чего возник такой скептицизм?
-Скептицизм?-повторил Григорий.- Не горю желанием хвастаться или преувеличивать, но еще будучи юнцом я мог безошибочно видеть вещи такими, какими они есть. И, в частности, людей. Я вечной скукою пленен и причиною тому людская предсказуемость. Ошибки прошлого, пускай недавнего, неведомы душам и разумам теперешним, что алчностью и похотью теперь ведомы. Не все они такие, спору нет, да со многими из них теперь борьбу ведем мы с вами.
-А мне думалось виной тому война, что ваши взгляды закалила.-задумчиво сказал Чацкий.
-Верно, она их подкрепила. А отточили решения те, кто в ней повинен. В любой войне нет смысла. Лишь горе и сожаление. И бессмысленная жестокость. К чему взрывать жилые избы, дома, хлева простых людей, что неповинны? Сжигать больницы, театры, галереи? Клеймить последним словом стан врага, когда и сам не лучше?
-Ответ один-деньги. Такие действия всегда кому-то выгодны. Теневая торговля ресурсами-иногда даже со страной, с которой и воюешь. Укрепление и показ силы на мировой арене. Запугивание собственных граждан. Ввод законов и репрессий под оправданием «военного положения». А там и до абсурда: полевые храмы с отцом святым и освященным ружьем наперевес, парады круглый год в столице, дабы силы показать и позабыть о нехватке для солдат обычных принадлежностей житейских, отправление на убиение всех без разбору без рук, без ног, иль без здоровья, попутно с агитациями женщинам рожать солдат...
-Прошу, не продолжай.-прервал Печорин. -И без того тошно. Ты бы еще про «Рязанское зерно» и дом в Магнитном вспомнил.
-Об этом мне читать не доводилось. О чем речь?
-Просто две мутные истории. Во время споров о престолонаследии между Николаем и Константином в Рязани произошла серия взрывов в нескольких домах. Кто-то спрятал в мешках с зерном артиллерийские снаряды с каким-то устройством для активации на расстоянии. Не разбираюсь в подобных вещах. Кто повинен неизвестно, но смертей было прилично. Есть слухи о ком-то из нынешних приближенных Николая. Уж очень удачно все тогда совпало для укрепления нашего царя в качестве наследника. А про дом еще меньше известно: лет 7 назад взорвался тоже жилой дом в поселке Магнитном. Большой дом был, много пострадавших и погибших. Официально говорили, что повинен газ. Но много свидетелей, утверждающих о причастности Третьего отдела. Якобы их видели в ночь перед взрывом в их фирменной черной форме и такой же черной карете в том месте. До сих пор все замалчивают и подробностями не делятся.
-Мда, немало я пропустил.-удивленно и разочарованно протянул Александр, вращая в руках уже давно опустевшую кружку.
-Мне правда более нечего вам сообщить. Все то, что я сумел узнать за последнее время-это просто общее недовольство людей последними решениями правящей элиты. Если бы вы хотели узнать что-то более весомое, то отправились бы узнавать у более влиятельных господ.-произнес Печорин, отложив гаечный ключ.
-Что ж, не буду настаивать. Раз вы заверяете, что ничего существенного не узнали, то я поверю вашим словам.- вздохнул Чацкий. «Последнее, что нам сейчас нужно, так это раздор в нашем деле».
Повисло новое неловкое молчание. Оба мужчины сидели и слушали тихое тиканье часов, да скрип механизма руки. Прошло где-то пол минуты, прежде чем Александр произнес, слегка прокашлявшись:
-Предлагаю сменить тему для разговора. Мне вот что интересно: отчего вы так всегда печальны?
Печорин непонимающе посмотрел на своего собеседника.
-Вы же не думали, что никто не замечает вашего страха перед зеркалами? -кивнул Александр на занавешенное зеркало.-Даже Евгений попросил свою слугу убрать все зеркала и прикрыть трюмо в своем поместье для вас.-На этих словах холодные глаза Александра хищно сузились. «Нельзя отвлекаться. Я здесь за информацией. Не идти же мне в дождь ни с чем?».
На этих словах и от этого взгляда по спине Григория пробежало стадо мурашек. Он, слегка поспешно, встал и налил себе и собеседнику новую порцию чая. Разговор обещал быть долгим.
-Не стоит вам лезть куда не следует.-отрезал Печорин вопрос оппонента, все равно понимая, что на этом тот не остановиться.
-Такова моя работа. Граф Монте-Кристо поручил мне, в том числе, и наблюдение за всеми вами и вашем состоянии, дабы избежать предательства или осложнений в решающий час.
-Хм, если вы так прямо мне это говорите, значит либо слишком самоуверенны в силах своих и своего покровителя, либо достаточно уверенны в моей преданности.-задумчиво сказал он, протягивая гостю кружку. «Либо глуп, но в это веры нет».
-Какой бы правда не была, но все мы находимся в одной лодке. Не только общее дело нас держит на плаву, мой друг.
-Дело здесь не в физическом увечье или малодушии, как вы могли бы подумать. Это последствия моих решений, за которые я теперь расплачиваюсь.
Александр отчетливо видел нежелание Григория продолжать этот разговор, но, видимо из-за сильной интуиции, он чувствовал, что надо надавить. Или сейчас, или уже никогда. Так лучше будет, в первую очередь, самому Печорину.
-Это все из-за нее, да? -Поднял на него грустный, слегка сочувствующий, взгляд из под очков, Чацкий, видя возникший от его слов шок на лице Григория.-Не удивляйтесь. У всех у нас этот взгляд. У Евгения, Эдмонда, вас. И даже у меня.-немного грустно вздохнул он на последних словах.-Эта печаль, грусть, тоска и сожаление. О том, что было сказано и не было, сделано и нет. Их слова все еще резонируют в наших ушах и душах. Любовь, как по мне, это прекрасный и ужасный недостаток. На каждом из нас он отразился болезненной раной, которую мы стараемся скрыть от окружающих. И в первую очередь самих себя. Онегин прячет ее за широкой улыбкой и бутылкой вина, скрывая свою апатию и депрессию, стыд и сожаление. Дантес за добротой и радушием, прикрываясь идеей мести, и от нее же скрываясь, боясь признаться, что его словам и в самого себя уже нет веры. Вы за внешней отстраненностью, грубостью и цинизмом. Могу лишь предположить, что за вами призраки вины, горя и совести перед теми, кто пострадал от ваших действий. Потому и согласились на революцию, тайно надеясь оправдаться перед прошлым и из-за скуки серых дней.
-А вы?
-Я?-переспросил Чацкий, после чего немного промолчав:-А я прячу разочарование и обиду юности за холодом, рационализмом и расчетом, не желая более так обжечься. Мое горе от ума. Как я и говорил ранее-все мы в одной лодке. Просто лодка несколько глубже, чем кажется внешне...
Повисла очередная тишина. Каждый прибывал в своих тяжелых думах. Не выдержав первым, Печорин спросил:
-Как вы можете так спокойно и прямо об этом говорить? Разве внутри вас не возникает боль или тяжесть каждый раз, когда вы думаете о ней? Когда вспоминаете ее лицо, нежный голос, заливистый смех или горький плач? Неужели у вас не екает сердце каждый раз, когда вы чувствуете схожий с ее аромат? Не мучаетесь видениями днем и ночью?
-Нет, не возникает.-слегка лукавя ответил Александр. Сам то он неоднократно ловил себя на размышлениях о том судьбоносном вечере и его побеге.-Прошлому место в прошлом, будущему в будущем, а думать надо о настоящем. Я давно отпустил и простил и себе и ей все, что было. Я принял тот факт, что наша любовь была лишь отголоском детских чувств и окружения, в котором мы пребывали. Хоть мы и имели один склад ума, но были из разных миров. Она предпочла мне человека, с которым ей было бы удобно. Того, кого она героизировала и кто мог бы обеспечить ее своим статусом при повышении. Она выбрала изменщика, льстеца двуличного и глупого. Меня глупцом оклеветала. Уж не ведаю как сложилась ее судьба, да и знать этого не хочу. Все-таки вину я больше возлагаю на французские романы, что испортили ее, да на общество, что превратило ее в невесть что.
Чем дольше Чацкий говорил, тем сильнее и сильнее проявлялась его грусть. Как бы он не старался скрывать свои истинные чувства и, когда-то пылкий темперамент, от самого себя нигде не скроешься. Осушив уже третью или четвертую кружку чая, он сверлил ее дно, предаваясь не самым радостным воспоминаниям.
-И все же я вижу, что та особа оставила на вас свой душевный след.
-Скорее шрам. Но до вас с Евгением в этом вопросе мне далеко.- неловко усмехнулся Александр. -В отличие от вас я склонен помнить не только горе, но и радость. По крайней мере те моменты из прошлого, когда мы были счастливы, все еще отдаются теплотой глубоко внутри меня. И я бы и вам почаще советовал бы вспоминать подобные события. Хоть мы, люди, и склоны помнить лишь плохое, но пребывая в вечной злобе, печали и апатии мы бы не дожили бы до нашего великого века.
-Но если все воспоминания лишь горестны для меня?-спросил Печорин. Его лицо стало мрачным как тучи за окном, а на лбу проступил холодный пот. В глазах мужчины читался страх и горе.- Что если я не могу отпустить ее и тех, кто пострадал от меня? Что если их призраки, словно в насмешку, преследуют меня денно и нощно в каждом отражении, звуке воды и свисте ветра? Если бы не я они все жили бы счастливо, не страдали бы от душевной или физической боли. Их судьбы сложились бы иначе. Или не сложились бы? Я даже не знаю, верю ли я сам в судьбу или нет? Может именно я и был той печатью смерти, что отражалась в их глазах?-Чем дольше Печорин говорил, тем сильнее его голос начинал дрожать. В какой-то момент ему показалось, что на его плечи и грудь, словно обнимая, легли призрачные женские руки, но то был лишь сквозняк из приоткрытого в спальне окна.
-Прошу вас, успокойтесь.-сказал, вставая из-за стола Чацкий, направляясь к явно нервничающему Григорию. Стараясь его успокоить, Чацкий понимал, что слегка увлекся и разоткровенничался. Будучи слишком прямым, он явно задел и без того неспокойную душу бывшего командира. -Прошлое уже произошло и нету смысла гадать, как бы оно сложилось поступи мы так или иначе. Нужно двигаться дальше. Не ищите прощения у призраков. Ищите его у себя.
Вторя его словам, часы в гостиной пробили новый час, а по окну в спальне продолжали стучать тяжелые капли дождя...